Вообще и в частности (lev_56) wrote,
Вообще и в частности
lev_56

Categories:

Подозрение: печоринский вариант

Я недавно писал о доверии. А теперь о его противоположности – подозрительности. О, это тяжелое чувство. Я его знаю. Я его испытывал неоднократно, да и сейчас оно вряд ли меня покинуло. К сожалению, я довольно мнительный. Меня несложно насторожить, посеять сомнение, реже разуверить в человеке. Но я всю жизнь боялся быть просто использованным, как выжатый лимон. Навязчивый страх, конечно. И это плохо. Хотя так же печально, когда упрямо веришь в того, кто давным-давно доказал несостоятельность и нечистоплотность, но ты или не можешь с этим смириться, или все же боишься обидеть.
Самое болезненное – отказать в доверии близкому человеку.



Это может и самого себя ранить, и ему нанести глубокую травму, заставить действовать назло, начать соответствовать тому образу, который ему приписали. Хотя, бывает, что обиженный подозрением наоборот пытается всю жизнь доказать, что в отношении его ошиблись, и подозрения были напрасны.

Но, скорее всего, срабатывает печоринский вариант:

«Да, такова была моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных чувств, которых не было; но их предполагали - и они родились. Я был скромен - меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, - другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, - меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир, - меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду - мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние - не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, она высохла, испарилась, умерла, я ее отрезал и бросил, - тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее половины; но вы теперь во мне разбудили воспоминание о ней, и я вам прочел ее эпитафию».
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments