Вообще и в частности (lev_56) wrote,
Вообще и в частности
lev_56

Рассказ

Моисей

Моисей лежал на спине, смотрел в сумрачное весеннее небо и беззвучно смеялся. Смеяться по-настоящему он не мог: внутри все болело, было трудно дышать, одни лишь разбитые губы немного гримасничали в улыбке.
Его избили. Первый раз в жизни. И он был почти счастлив. Наконец-то и ему повезло, и с ним что-то произошло. Случилось. Он получил «за дело». Он был достоин этого избиения. И гордился им, как гордятся ненавистью тех, кто не заслуживает уважения.
Моисей шел по неосвещенной аллее своего спального микрорайона, когда вдалеке увидел группку молодых людей и безошибочно почувствовал опасность. Они что-то улюлюкали и скандировали на манер фанатских речевок. Наверное, это и были какие-нибудь футбольные фанаты. У него оставалась еще возможность разойтись с ними, свернуть с аллеи, уйти на тротуар, а там быстро разминуться на встречных курсах, или же вообще юркнуть куда-нибудь в чужой двор. Но он почему-то этого не сделал. Не захотел. Не смог.
Сердце колотилось, беспокойство перешло в страх, но Моисей шел прямо на беснующуюся толпу. Очки он уже снял, но успел заметить бритые головы, кожаные куртки, высокие ботинки. Они поравнялись. Он не хотел смотреть в их сторону, но не мог отвести глаз. «Чего вылупился?», - крикнул один. Моисей виновато улыбнулся, чуть пожал плечами и продолжал идти, стараясь не ускорять шаг. «Катись к себе в Израиль», - крикнули в спину. И тут он совершенно неожиданно для себя остановился и обернулся. У Моисея Яковлевича была ярко выраженная семитская внешность. В остальном ничего примечательного: среднего роста, чуть пополневший к своим пятидесяти годам, но моложавый, с копной еще почти черных и густых волос.
Он обернулся, но сказать ничего не получилось. Только укоризненно смотрел – это, наверное, вообще был его типичный взгляд: мягкий, как бы извиняющийся: «Ну, что же вы?... Ну, как же вы?..».
Почти сразу на него набросилась вся стая. Его били и кричали, что он «жид пархатый» и «сука», что таких как он душить надо и убивать мало. Но его не убили, и даже не сильно покалечили. Он собственно точно и не знал этого: ну, может быть, сотрясение мозга, может быть, ребро сломано. Не страшно. Моисей впервые в жизни не боялся, не ощупывал себя, а радовался, как солдат получивший легкое ранение: все уже позади, он не отступил, дал врагу бой, морально победил и заслуживает похвалы.
Но сначала все же надо позвонить. В «скорую»? Домой? О, черт, эти гады его еще и ограбили, и в том числе телефон забрали. Это хуже. И все равно хорошо. Но лежать, пожалуй, больше не следует. Эйфория проходила. Подступала обычная тревога, мысль начинала работать четко, точно, на самосохранение.
Он смог подняться и выйти на освещенную часть улицы. Попытался остановить машину. Никто не останавливался: кто там из машины разберет его благообразие, если у дороги стоит мужик, пошатываясь, весь грязный и в крови. Можно было, конечно, и пешком дойти, но он ослабел и стал, как обычно, нервничать. Наконец, на улице появились мужчина и женщина его возраста. Он жалостливо улыбнулся и прошепелявил им, что случилось. Они остановили машину и подвезли его домой. За это время Моисей Яковлевич успел хорошо подумать не только о них, но и о людях вообще, умилиться и даже возгордиться за род человеческий, казалось, совершенно забыв, что с ним только что произошло.
Дома, слава Богу, оказался сын. Спокойнее. В случае чего отвезет на своей машине в больницу. (Сам Моисей Яковлевич машины не водил). Все домочадцы сразу заохали, запричитали. Но очень скоро, как только он рассказал, что случилось, перешли на него в наступление.
«Тебе что, больше делать было нечего, как идти по этой аллее? И чего ты там нашел?», - выговаривала сквозь слезы жена. «Ой, ладно, проехали, - пытался притормозить Моисей, несколько огорченный тем, что разговор пошел не совсем так, как он представлял. «Герой тоже мне выискался», - продолжала по инерции жена. «Причем здесь это…», - совсем расстроился Моисей, тем не менее, продолжая считать себя героем.
«Притом… Ты что не знаешь, где живешь? Какое сейчас время?».
«Ты мне еще политинформацию прочти. Все… Забыли… У меня голова болит… Позвони Алику, пусть там договорится, я к нему сейчас в больницу подъеду. Надо все же сделать рентген. Ты меня отвезешь?», - последняя реплика была обращена к сыну, студенту последнего курса РГГУ. Тот даже не ответил, только махнул рукой. Молодой человек находился в состоянии крайнего возбуждения, он вообще был очень эмоциональным, все принимал близко к сердцу, а тут еще такое с отцом…
«Сволочи, хазеры, мерзкие хазеры», - с ненавистью цедил он сквозь зубы, ходя из угла в угол. «Сядь, не маячь, - попросил Моисей Яковлевич. «И потом ты же знаешь, как я не люблю, когда ты так говоришь. Где ты этого набрался?» Вопрос был риторическим: он, конечно, хорошо знал - где… «Да, брось ты, папа, все они одним миром мазаны, к ними - чем лучше, тем они хуже. Неблагодарные…» «При чем здесь благодарные –неблагодарные, и вообще, кто такие «они»?! ( Моисей Яковлевич лукавил: он прекрасно знал, кто такие «они», но привык разговаривать с сыном правильно, за что тот на него очень злился и обвинял в неискренности).
«Это были отморозки, а мне просто не повезло. Да и сам виноват – почему остановился и обернулся?... Не знаю».
«Да то, что они кричали, готовы повторить миллионы, только бояться».
«Значит судьба у нас такая…»
«Что ты за проповедник такой стал?! Какой-то даже приторный. Толстовец».
«Причем здесь «толстовец»? - обиделся Моисей за «приторного». «И вообще, как тебе не стыдно – у тебя все друзья русские… Ты про «хазеров» им тоже говоришь, или, что «одним миром мазаны»?..»
«Говорю. На то они и друзья. И они меня понимают. Во всяком случае, больше, чем ты».
«Хватит. У меня голова болит, а ты тут расходился. Вот так бы в своем университете на семинаре выступал...»
«А ты знаешь, как я там выступаю?..»
«Ой, все ладно… Поехали».
Действительно, надо было уже ехать. Ночь в приемном покое – это не для слабонервных. Моисей Яковлевич знал это хорошо. Он сам был врач-педиатр. Хороший врач, проработавший на одном месте более двадцати лет. Заведующий отделением в поликлинике.
Ему предлагали заняться наукой, написать диссертацию, или перейти куда-нибудь в частную клинику, даже уехать за границу. Но он не хотел, или боялся. Хотя, вероятнее всего, Моисей просто любил свое дело. Он был безотказным врачом. И еще Моисей Яковлевич считался, да что там считался, на самом деле был великолепный диагност. Как сочеталась эта его, мягко скажем, осторожность со смелостью врача, непонятно. Но в случаях, когда его коллеги боялись взять на себя всякую ответственность, передавая ее из рук в руки, он не боялся и говорил, что надо делать. А ведь речь шла о маленьких, подчас грудных детях, о ситуациях, когда все решали немногие часы или того меньше. При этом, невероятно, но у него не было ни одного смертельного случая. Ему особенно везло – Бог хранил. Он вообще был везучим. За свои полвека жизни никогда не дрался, никогда не попадал в милицию, в автокатастрофу, на операционный стол – в общем, с ним не случалось никаких серьезных ЧП. По секрету: ему порой казалось, что он вообще никогда не умрет. Все умирают, а он нет. Он часто думал о смерти, но не представлял ее, и в глубине души верил, точнее, надеялся – может быть, он избранный?..
Но пока он просто втихомолку радовался, что с ним, наконец, что-то приключилось. И, что знаменательно – все обошлось. Только вот разговор с сыном смазал тихую потаенную радость. Его беспокоило состояние юноши, эти участившиеся всплески раздражения и даже ненависти к стране, в которой он жил. Собственно и сам Моисей Яковлевич любил Россию, как говорится, странною любовью. И он, и все его друзья всегда говорили о ней самой с уважением, о ее литературе - с пиететом, а о ее народе –… с грустью, горечью или даже раздражением. Патриотизм был как-то не в чести, не принят. Он всегда ассоциировался с любовью к государству, а его Моисей не любил. За что? За то, что дало образование и крышу над головой? Но разве этого всего он не заслужил сам?
Зато он любил Москву, знал хорошо, и особенно ему доставляло удовольствие показывать ее «гостям столицы». Точнее, конечно, своим гостям. Когда он вел их по Москве, его переполняла опять же гордость от того, что здесь живет. «В этом доме жила Цветаева… А вот здесь Булгаков… На месте этого сквера до 32-ого года стояла прекрасная церковь Успения… Это дом Шехтеля…А Триумфальная Арка стояла сначала у Белорусского вокзала… А теперь сделайте милость, послушайте - какие тихие московские переулки, и посмотрите, как они чудесно изогнуты…». Он мог ходить так часами и рассказывать без устали, не обращая внимания на возможности «экскурсантов».
Но в последнее время Моисею Яковлевичу не нравилась Москва. Он понимал, что дело не в лужковских застройках - многие из современных домов ему даже импонировали – и не в том, что «уходит старая Москва». Что-то витало в воздухе, концентрировалось, пахло угрозой. Это что-то постоянно теснило, давило, выталкивало с насиженных мест. Последний рубеж обороны, который он недавно вынужден был оставить, - Патриаршие пруды, родные Патрики, захваченные местной молодежью. Веселые, беззаботные они сидели верхом на скамейках, постоянно ржали, хрумкали чипсами, лузгали семечками, дули пиво, орали свои песни и оставляли после себя горы мусора. Моисей не понимал их и боялся. Они были для него как оккупанты…
В больницу поехали всей семьей - вместе с сыном и женой. Там подтвердили, что, на удивление, все счастливо обошлось: ничего не сломано, только ушибы. Правда, есть небольшое сотрясение мозга, поэтому лучше пару дней провести в стационаре.
И он остался на ночь в больнице. И как ни странно спал. Может, оттого, что был один в двухместной палате – приятель, работавший здесь замом главного врача, договорился. Или действительно, что называется, отрубился. Но на утро он чувствовал себе вполне сносно. И вскоре был уже дома.
В милицию естественно звонить не стал. Звонили ему: с работы, друзья, которым успела сообщить жена, пациенты, которые как-то узнали о случившемся. Он рассказывал неохотно и буднично, хотя вчера казалось, все будет совсем по-другому. При этом акценты сместились не на то, как он себя повел, а на то, как вели себя скинхеды. Он слышал возмущенные, испуганные слова друзей и коллег и все больше расстраивался. До него вдруг стало доходить, что собственно произошло на самом деле.
Никогда до этого, ни при советской власти, с которой у него были те самые «стилистические разногласия», ни потом в 90-е, он не чувствовал себя так мерзко. Никогда он не был и националистом: у них в семье это было не принято. Конечно, разговоры всякие велись, но обычные, как во всех еврейских семьях – мы дома, но не будем забывать, что в гостях. Теперь же ему уже постоянно напоминали, что он в гостях, и законы гостеприимства не вечны. Впервые в жизни ему действительно захотелось уехать. Во всяком случае, он бы не возражал, если бы уехал сын.
Вечером ему снова стало неважно: слабость, подташнивало, не удавалось заснуть. Читать он не мог, телевизор смотреть не хотелось, думать не получалось. К ночи неожиданно раздался телефонный звонок. Подошла жена. Звонил сосед по дому – заболел ребенок. Сосед этот был хороший парень, тоже врач-хирург. Он, бывало, приходил к Моисею Яковлевичу поговорить за жизнь. Смотрели они на эту жизнь по-разному. Сосед, как бы это точнее сказать, был сделан из твердых сортов пшеницы: занимался боксом, увлекался восточными единоборствами, интересовался моралью самураев, но был, при этом, русским националистом. Моисей же - обычным русско-еврейским интеллигентом, ориентированным на Запад. Они часто обсуждали национальный вопрос. Моисей Яковлевич, к слову, гордился широтой собственного мнения и, как ему казалось, великодушной снисходительностью и терпимостью к незнанию других, к иной точке зрения. Ему льстило, что он может спокойно разговаривать с русскими молодыми людьми о евреях, что всегда старается быть объективен и взвешен. Ему хотелось верить, что каждый такой разговор уменьшает количество антисемитизма в стране.
Последний спор с соседом-хирургом вышел о Ходорковском. Точнее, об инциденте, когда на того напали в лагере. «Ну, что ж: назвался груздем, веди себя как мужчина, и нечего ныть», - на лице соседа появилась пренеприятная ухмылка. Вот на нее Моисей вдруг среагировал крайне эмоционально: «Милый мой, ты понимаешь, что несешь?! Причем здесь мужчина – не мужчина?! Человека гнобят, мелочно и подло. И мне плевать, что он сделал, за что наказан – хотя догадываюсь – но он уже сидит, лишен состояния, семьи, свободы – что еще надо? Еще больше унизить? Раздавить совсем? А где же элементарное милосердие? Кто это там милость к падшим призывал?..».
«Вот я и против этого милосердия. Это как в боксе: попал – добивай», - спокойно, чуть продолжая улыбаться, отреагировал молодой человек.
«Господи, послушай, как это звучит – «добивай». К тому же, жизнь – не бокс».
«Так вот в жизни этого милосердия как раз и нет: упадешь – затопчут. Значит - не падай. Цепляйся за других, но не падай. А упал…»
Моисею было невмоготу дальше продолжать разговор. Он вдруг остро понял: не дай бог что случится, они с соседом окажутся по разные стороны баррикад. Он разволновался, и у него поднялось давление. Полночи не мог заснуть, и жене не дал, приставая в ней: «Ну, объясни, как так можно, ну, как так можно?...»
В этот раз сосед позвонил действительно довольно поздно. Жена не стала звать мужа, сказав, что тот болен и уже спит. Она едва скрывала раздражение. Моисей слышал их разговор, не стал спорить или ругаться, понимая ее состояние, тем не менее, через пару минут, попросил дать ему телефон.
«Мося, ну если у тебя хоть капля гордости?» - беспомощно всплеснула руками жена. «Причем здесь гордость? - спросил Моисей Яковлевич, прекрасно понимая, что она имеет в виду.
«Да, притом… Тебе мало досталось?.. - кипятилась жена. «Ой, а причем здесь он?» - поморщился Моисей. «Все они одним миром мазаны» - отрезала жена . «Аааа, - протянул он, -теперь мне понятно, откуда это у нашего сына…». «Ничего тебе не понятно, -горько вздохнула она, досадливо махнула рукой и пошла на кухню.
Моисей тоже вздохнул, потом закряхтел, встал, взял телефон и, немного пошатываясь, пошел в другую комнату. Набрал номер и спросил бодрым голосом: «Привет, ну что там у тебя?..»
В этот момент ему показалось, что на кухне что-то разбилось.
«Температура есть?.. Угу… Кричит?.. Понял… Сыпи нет… Ну, ладно я сейчас спущусь».
Моисей Яковлевич положил трубку, зашел на кухню: «Что-то разбилось?» Жена, молча, мыла посуду. «У него ребенок заболел. Я буквально на пару минут». Жена не ответила. «Ну, ладно, - еще раз вздохнул он, - я пошел».
Моисей надел халат, взял ключи, вышел на лестничную клетку, нажал кнопку лифта. Ему нужно было спуститься на три этажа вниз.

2007 год
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments