Вообще и в частности (lev_56) wrote,
Вообще и в частности
lev_56

Суд

 

Ви­та­лий Горшенин со­вер­шил пре­сту­п­ле­ние ле­том, в кон­це ию­ля. А так как в ию­не был ос­тав­лен на вто­рой год, то пре­сту­п­ле­ние это чис­ли­лось за мо­им клас­сом, ку­да он был ав­то­ма­ти­че­ски пе­ре­ве­ден.
До это­го он ни ра­зу не был у ме­ня на уро­ках. Да и во­об­ще в шко­ле его ви­де­ли редко.
Это был круп­ный для сво­их пят­на­дца­ти лет под­рос­ток. Ли­цо, ази­ат­ско­го ти­па, на­по­ми­на­ло сплю­щен­ный ко­ло­бок. Вы­де­ля­лись ши­ро­кие ску­лы. Гла­за бы­ли уз­ки­ми и бес­по­кой­ны­ми, рот час­то кри­вил­ся в при­блат­нен­ной улыб­ке.
До кон­ца сен­тяб­ря, по­ка шло след­ст­вие, он на­хо­дил­ся в ка­ме­ре пред­ва­ри­тель­но­го за­клю­че­ния, но за­тем был от­пу­щен, и до су­да дол­жен был обу­чать­ся в шко­ле. Учи­те­ля воз­му­ща­лись, про­тес­то­ва­ли, ре­зон­но за­ме­чая, что до су­да он еще не­сколь­ких ре­бят мо­жет сбить с пути ис­тин­но­го, а воз­мож­но­сти его пе­ре­вос­пи­ты­вать у кол­лек­ти­ва нет. Прав­да, опа­се­ния учи­те­лей бы­ли на­прас­ны­ми: сам Гор­ше­нин не со­би­рал­ся хо­дить в шко­лу. Но учить­ся он был должен. И я, его класс­ный ру­ко­во­ди­тель, так­же должен был обес­пе­чить его при­сут­ст­вие в шко­ле.
Мы раз­го­ва­ри­ва­ли не­од­но­крат­но. Но ни­че­го не по­лу­ча­лось. Кто-то вбил ему в го­ло­ву, что «да­дут ус­лов­но», и это­го бы­ло дос­та­точ­но: ни­ка­кие уго­во­ры или уг­ро­зы не по­мо­га­ли.
В от­чая­нии я рез­ко по­го­во­рил с ро­ди­те­ля­ми Гор­шени­на, объ­яс­нил, что, в кон­це кон­цов, их сын — их за­бо­та, а мне, в об­щем, на­пле­вать: на­пи­шу в ми­ли­цию, и пусть за­би­ра­ют его сно­ва в тюрь­му. Отец ре­шил по­го­во­рить с сы­ном, сло­мав во вре­мя «раз­го­во­ра» о не­го стул. Мне бы­ло стыд­но. Но Ви­та­лий стал из­ред­ка хо­дить в шко­лу. На уро­ках, прав­да, все рав­но от­сут­ст­во­вал. Раз­го­во­ра ме­ж­ду на­ми так и не по­лу­чи­лось.
На­сту­пил де­кабрь, че­рез не­де­лю — суд. Я пред­ло­жил ди­рек­то­ру, что­бы на суд от шко­лы по­ехал или быв­ший класс­ный ру­ко­во­ди­тель Гор­ше­ни­на, или кто-то от ад­ми­ни­ст­ра­ции, но по­ру­чи­ли это де­ло мне.
За два дня до су­да я сно­ва по­пы­тал­ся по­го­во­рить с Ви­та­ли­ком, объ­яс­нил ему, что бу­ду вы­сту­пать в су­де, что от мо­их слов мно­гое бу­дет за­ви­сеть, что у ме­ня долж­на быть в чем-то уве­рен­ность, что нуж­но иметь ка­кие-то га­ран­тии... Он мол­чал и улы­бал­ся.
Че­рез день мы от­пра­ви­лись на суд в не­боль­шой го­ро­док Соль-Илецк, где бы­ли со­вер­ше­ны пре­сту­п­ле­ния. За ле­то груп­па под­ро­ст­ков об­во­ро­ва­ла там не­сколь­ко ма­га­зи­нов. Гор­ше­нин в этой груп­пе был млад­шим.
За не­сколь­ко ча­сов до су­да ко мне по­до­шла не­зна­ко­мая мо­ло­дая жен­щи­на, пред­ста­ви­лась — ад­во­кат. По­про­си­ла, что­бы шко­ла об­ра­ти­лась с хо­да­тай­ст­вом взять Гор­ше­ни­на на по­ру­ки и да­ла ему по воз­мож­но­сти нор­маль­ную ха­рак­те­ри­сти­ку. Я от­ве­тил, что, к со­жа­ле­нию, это не­воз­мож­но, так как мне при­дет­ся вы­сту­пать не от сво­его име­ни, а ад­ми­ни­ст­ра­ция шко­лы и учи­те­ля ка­те­го­ри­че­ски от­ка­за­лись брать его на по­ру­ки. «Един­ст­вен­ное, что мож­но сде­лать, — ска­зал я, — так это не­мно­го сгла­дить уг­лы и ска­зать, что лич­но я, ес­ли суд со­чтет воз­мож­ным ос­та­вить его на сво­бо­де, не от­ка­зы­ва­юсь взять его в свой класс». Так и до­го­во­ри­лись.
На­чал­ся суд. Гор­ше­нин за­нял ме­сто на ска­мье под­су­ди­мых, ря­дом с дру­ги­ми. Вы­сту­па­ли сви­де­те­ли, точ­нее, по­тер­пев­шие. Это бы­ли в ос­нов­ном про­дав­щи­цы ма­га­зи­нов, где бы­ли со­вер­ше­ны кра­жи. Го­во­ри­ли они воз­му­щен­но, не­ле­по, гру­бо. Под­су­ди­мые ве­ли се­бя на­гло, пре­ры­ва­ли вы­сту­пав­ших, смея­лись. По­том да­ли сло­во мне, и я ска­зал так, как до­го­ва­ри­вал­ся с ад­во­ка­том.
Ад­во­кат вы­сту­па­ла по­сле ме­ня, и, при­знать­ся, ее вы­сту­п­ле­ние ока­за­лось для ме­ня не­ожи­дан­ным. Она об­ви­ня­ла ме­ня в том, что я не знаю ре­бен­ка, что ни­че­го по­ло­жи­тель­но­го о нем не ска­зал («а ведь Ви­та­лик лю­бит жи­вот­ных, у не­го до­ма да­же птич­ка в клет­ке»). Как это так — учи­тель — здо­ро­вый мо­ло­дой че­ло­век — не мог спра­вить­ся с маль­чиш­кой и не за­ста­вил его вес­ти се­бя хо­ро­шо хо­тя бы на соб­ст­вен­ных уро­ках. Я был дей­ст­ви­тель­но очень мо­ло­дым че­ло­ве­ком и ра­зо­злил­ся.
По­про­сив сло­во, я рас­ска­зал о под­жа­ри­ва­нии го­лу­бей «лю­би­те­лем жи­вот­ных», о мо­их со­мне­ни­ях в воз­мож­но­сти ад­во­ка­та по-на­стоя­ще­му уз­нать сво­его под­за­щит­но­го и о мо­их воз­мож­но­стях на уро­ках, из ко­то­рых Гор­ше­нин не по­се­тил ни од­но­го. Го­во­рил я гром­ко, же­ст­ко, с на­по­ром. На ска­мье под­су­ди­мых ни­кто не сме­ял­ся.
Суд за­кон­чил­ся. При­го­вор долж­ны бы­ли объ­я­вить на сле­дую­щий день, ут­ром. Пред­стоя­ла не­пред­ви­ден­ная но­чев­ка.
Мы по­се­ли­лись в един­ст­вен­ной гос­ти­ни­це го­ро­да. В од­ной ком­на­те: Ви­та­лий Горшенин, ос­во­бо­ж­ден­ный до ут­ра из-под стра­жи, его отец и я. Ме­ня уго­сти­ли взя­той из до­ма едой. Ве­че­ром я по­шел не­мно­го по­гу­лять. Ко­гда вер­нул­ся в гос­ти­ни­цу, все спа­ли, кро­ме Ви­та­лия. И вот тут у нас по­лу­чил­ся раз­го­вор. Един­ст­вен­ный, дол­гий, особенный раз­го­вор с Гор­ше­ни­ным. Мы го­во­ри­ли о фут­бо­ле, о «Спар­та­ке», о его род­ном го­ро­де, о друзь­ях. Пе­ре­до мной бы­ли ус­та­лое маль­чи­ше­ское ли­цо, обык­но­вен­ная маль­чи­ше­ская речь, не­под­дель­ный маль­чи­ше­ский ин­те­рес.
Ус­ну­ли мы под ут­ро, а ко­гда про­сну­лись, то оба чувствовали себя неловко. При чте­нии при­го­во­ра, на­вер­ное, не бы­ло че­ло­ве­ка в за­ле суда, ко­то­рый боль­ше, чем я, хо­тел ус­лов­но­го на­ка­за­ния для Ви­та­лия. Но он был осу­ж­ден на два го­да и взят под стра­жу в за­ле су­да. Об­рат­но я воз­вра­щал­ся рей­со­вым ав­то­бу­сом с ро­ди­те­ля­ми осу­ж­ден­ных и их зна­ко­мы­ми.
Че­рез год Ви­та­лий Гор­ше­нин умер в тюрь­ме. 
Сентябрь – декабрь 1975 года, Оренбург


Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 18 comments