Вообще и в частности (lev_56) wrote,
Вообще и в частности
lev_56

Category:

Военные лагеря -1 (Курсант Эфроимсон)

После четвертого курса нас, студентов педагогического института, отправили в военные лагеря под Калинин. Мы должны были сами построить себе нары, натянуть палатки и в таких условиях, по семь-восемь человек, по отделениям, прожить два месяца. В течение этих месяцев нам было положено: принять присягу, постоять в настоящем гарнизонном карауле, поучаствовать в трехдневных ротно-тактических учениях, пострелять из всего, что придется, полежать в окопе под проезжающим над головой танком и сдать госэкзамены.

В общем, представлялось, что всю эту экзотику выдержать нетрудно: время пройдет быстро, все вокруг свои - четыре года совестной учебной лямки, знаем друг друга, как облупленных. Оказалось, знаем, но не со всех сторон. Вдруг, надев форму, став командирами отделений и взводов, преобразились те ребята, кто до института служил срочную. Мы-то думали, что все это игра в войнушку, студенческие ролевые игры, веселое театрализованное представление. На деле все было не так. Командиры стали командовать на полном серьезе, требовать, чтобы к ним обращались по уставу и на «вы». Отношения всех со всеми, уже с первых дней, даже часов строительства жилья, стали какими-то другими: из-за нехватки хороших досок начались чуть ли не драки, пропала ирония, доброжелательность. Как ядовитые грибы после дождя проросли казарменные шутки и грубость. Никто никого уже не посылал к черту и не называл дураком, только матом. Наблюдать за этими метаморфозами в других и в себе было тяжело и противно. И вот, буквально в один из первых дней, во время очередного конфликта, новоявленный курсант Алик Эфроимсон, прервав перепалку, убийственно-спокойно, почти не эмоционально сказал: «Ребята, да вы что? Вы что, парни, с ума посходили? Это же всего лишь говно, понимаете? Временное говно, в которое мы немного вляпались. Но все пройдет, это фигня, совершенно не существенно. И относиться к этому надо соответственно…». И добавил совсем уже философски: «Посмотрите - солнце светит, небо голубое, леса, поля, птички поют – вот подлинное, а остальное…». «Говно» - закончили мы хором.

Я тогда сильно проникся этой речью. Да, и не только я. Уже в тот же вечер, с легкой руки Алика, родилась традиция: после отбоя, когда все уже находились в палатках, в одной из них – очередность для конспирации менялась и отследить ее было невозможно - раздавалось громкое, во всю глотку - «ГОВНО», потом, как эхо, магическое слово, повторяли остальные. После этого ритуала вся гадость прошедшего дня, все обиды, уколы, мелочные передряги, как бы смывались с нас, словно струей душа, и мы засыпали чистыми и спокойными, не ожидая с радостью следующего дня, но без злобы и интереса провожая этот.

…Алик Эфроимсон был крепко сколоченный, среднего роста, наголо побритый, с кучерявой грудью и ясным взглядом больших, умных еврейских глаз парень с матфака. Он отличался добродушным нравом, крепким физическим здоровьем (мог двадцать раз, притом в удовольствие, подтянуться на турнике), естественностью поведения, хорошим юмором, и, в то же время, некоторой все же странностью, что называется - не от мира сего. И не то чтобы он косил под юродивого, а был такой – наивный, чуть рассеянный, немного флегматичный.

С самого начала у Алика начались проблемы со службой: то автомат не сдаст в оружейную комнату, а отнесет его в палатку и положит под подушку, то выйдет на построение в кедах, потому что натер ноги в сапогах, то отправится ночью погулять – «подышать свежим воздухом и послушать тишину». Как-то застукали Алика с картами, подходит к нему вовремя построения роты полковник Карайкоза, который, как и многие военные, отличался специфическим чувством юмора и любил шутить. «Вы что, Эфроимсон, - спрашивает он Алика тихим, вкрадчивым голосом, предвкушая конфуз, и для пущей убедительности, подойдя вплотную. – Вы, что, цыган, на картах гадаете?». «Нет, - очень кротко, подняв на полковника ясные очи, отвечает Алик. - Я еврей». Карайкоза аж красными пятнами пошел – сам сконфузился, засмущался: «Ну, что Вы, Эфроимсон, в самом деле… Ну, что Вы, прямо так сразу…».

Или вот приехал на второй месяц к нам новый комроты (старый не выдержал), как сейчас помню, бывший воспитанник суворовского училища, старший лейтенант Попов. Подходит к нам, когда мы автоматы чистим, и, глядя на Алика, как тот это делает, и, желая как бы наладить контакт, с ухмылкой так, по-свойски говорит: «Сколько уже служу в армии, первый раз вижу, чтобы так автомат чистили». Алик поднял на него все те же кроткие глаза и тихонечко так отвечает: «Век живи, товарищ старший лейтенант, век учись». Мы прыснули, а старлей чуть покраснел, в одночасье посуровел и спрашивает уже командным голосом: «Ваша фамилия, товарищ курсант?». «Эфроимсон», - немного растягивая последний слог и чуть пожимая плечами, отвечает Алик. «Не Эфроимсон, а курсант Эфроимсон», - строго делает замечание наш новый комроты. «Нееет, - растягивает Алик, - моя фамилия не «курсант Эфроимсон», а Эфроимсон». Мы уже не можем, буквально валимся от смеха, Алик, почти недоумевая, смотрит на нас, а уничтоженный старший лейтенант Попов в гневе вынужден покинуть поле боя.

И все это Алик делал не из чувства протеста, не для того, чтобы схохмить или поиздеваться. Он таким был: так разговаривал, так понимал людей, так реагировал на их слова и поступки, на обстоятельства жизни, в которые попал, оставаясь при этом самим собой. Для нашей советской армии он явно был не создан. Например, когда он стоял в карауле, и в шесть утра его пришли менять, то на месте не обнаружили - поодаль лежала форма, затем автомат с шестьюдесятью боевыми патронами… Чуть тревогу не объявили – ЧП. Пока не увидели: рядом, вдоль опушки леса, в белых казенных кальсонах, босиком, оголенный по пояс прохаживался Алик с томиком Блока и читал стихи вслух.

Все было бы хорошо – Эфроимсон стал ходячим анекдотом и талисманом наших военных приключений – если бы наши военные все же не отомстили Алику: ему, единственному из всего потока, был не зачтен госэкзамен, и после окончания института его все же забрали на год служить – куда-то в Казахстан. Но и там, насколько стало известно, уже после принятия заново присяги, Алик Эфроимсон был фактически освобожден от непосильной для него воинской обязанности, и все оставшееся до увольнения время проработал простым чабаном.

 

Лето 1973 года, военные лагеря под Калининым.


 
 

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 9 comments