Вообще и в частности (lev_56) wrote,
Вообще и в частности
lev_56

Мой подъезд


 

Во время последнего посещения Введенского кладбища, где похоронены мама и папа, бабушка и дядя, мне показалось, что в одном из рабочих я признал Сашку Журавлева - моего друга детства и соседа по подъезду. Он сидел у входа на кладбище, вместе с другими рабочими, опершись подбородком на короткую лопату. То же лицо, те же, только поседевшие мулявинские усы, как будто и не изменился особо. Это, правда, и смущало. Наверное, я обознался. Подойти и спросить, или, по крайней мере, рассмотреть - не решился.

Сашка Журавлев жил на последнем, пятом этаже нашего кирпичного дома в Измайлово, постройки 1957 года. Не помню его родителей, даже было ли их двое, но он часто оставался один. А я часто бывал у Сашки: мы играли в карты, баловались вином, мутузили друг друга до оглушения в бойцовских поединках на перчатках; у него я ночевал, когда сбегал из дома; в его же квартире впервые целовался с какой-то девицей.

Я учился в школе, Сашка в техникуме, я поступил в институт, он пошел в армию. Когда пришел оттуда, у меня были уже внедворовые интересы, да и ему надо было срочно налаживать личную жизнь, как и всем парням, пришедшим из армии. Он начал много и часто пить. Потом я переехал и очень редко посещал свой двор, где прошло детство.

Сейчас много говорят о том, что люди, живя в одном доме, в одном подъезде, на одной лестничкой клетке с трудом здороваются друг с другом даже в лифте. Они ведь фактически незнакомы, ничего не знают о соседях, кроме отдельных сплетен, не знают, как их зовут, кем и где работают, никогда не были

у них дома. Это чужие люди. В моем же доме детства из пяти этажей все жили, как в одной коммунальной квартире.

Мы жили на третьем, этажом выше нас жили Валентина Романовна и Василий Петрович Богатыревы с дочкой, которая училась в параллельных классах с моей старшей сестрой. Валентинороманна не работала и очень вкусно готовила – я мог неоднократно это засвидетельствовать. Не то, чтобы я всегда был голодным, но мои родители много работали, папа часто был в командировках, разогревать оставленной мамой обед было лень, к тому же у Валентинороманны всегда был отличный борщ и котлеты.

А на нашем этаже в конце коридора жила семья Серых – врачи. Сейчас в живых остались только дети - Аллочка и рыжий Славка с вечно высунутым, когда он что-то старался сделать, языком, вечно сопливый и быстроговорящий, как и его папа Фима, которого вообще нельзя было понять. Сейчас Славка успешный бизнесмен в Штатах, там же, в Нью-Йорке живет Аллочка. Она врач - опекает там мою сестру.

Почти все мы, жившие в этом подъезде, были не столько соседи, сколько родственники, жившие по соседству. Помню, когда я, упав с ледяной горки лицом вниз, прокусил себе нижнюю губу, то даже не думая, зажав грязной варежкой рот, побежал к тете Вале Серой. Она тут же отвела меня в соседнюю поликлинику, где мне зашили губу. Мама даже не знала ничего, пока не пришла с работы домой.

Этажом ниже нас жили Михалевские. С их старшим сыном Валеркой мы приятельствовали, хотя он был зануда из зануд. Смотрели в оба глаза, когда наши отцы играли в преферанс (третьим был Фишман с четвертого этажа). Обкуривали они нас страшно: Фишман и Михалевский Юрий Петрович курили папиросы, и те вечно торчали в уголках их ртов, все время тухли, и они постоянно чиркали спичками (иногда мы пытались это сделать), чтобы их снова зажечь. Играли чаще в Михалевских на кухне – он был главный в своей семье, и его жена ему не перечила. У меня же главной была мама, поэтому гоняла курящих мужиков, точнее пилила потом папу. У Фишманов играли крайне редко, так как хозяйка вообще пыталась выпереть их на лестничную клетку. Собственно тогда мы с Валеркой и научились играть в преферанс и довольно рано стали расписывать собственные «пули», привлекая третьим Вовку Якушева из соседнего подъезда.

Мы так втроем, в основном, и приводили время: играли в карты (правда, в основном, в буру, очко и в три листа – «сику»), в пристеночек, в расшибалку, догонялы ( свинчатку выплавляли сами, причем использовали только для игры, хотя некоторые для понта носили в перчатке или варежке), иногда играли в волейбол за домом, гоняли, как и все, в футбол, еще был «чижик» (разновидность лапты) и штандер; пили в беседке детского сада, бывало, из духовушки «жидов» стреляли (воробьев, значит). В общем, вели себя, как дети, как дворовые дети.

Была у нас, конечно, и шпана – Витька-китаец с пятого этажа - дверь в дверь с Сашкой Журавлевым. Он был чуть старше и бегал на сторону: блатной был пацан. Мы с ним корешковали, конечно, но дел общих не имели.

Этажом ниже Сашки, прямо над нами, жили Кауфманы. Они переехали уже в конце 60-х, и я, на правах старожила, с удовольствием вводил своего ровесника, Леню, в курс дворовых дел, знакомя с пацанами. Леня был крупный, яркий, умный еврейский мальчик. Помогал мне потом сдавать в институте диамат и политэкономию. Ныне крупный, и по габаритам тоже, российский и американский экономист.

На четвертом же этаже жил «шахматист» Зак: он носил на лацкане пиджака значок мастера спорта. Высоченного роста, чуть сутулый, странный для нас человек. Жена была, детей нет, зато собака – колли. Он курил трубку, иногда присаживался на лавочку перед подъездом сыграть партию-другую с кем-то в шахматы. Никогда не проигрывал. Когда я вырос, я тоже с ним играл, как-то одну партию свел даже в ничью. Он мало что говорил, только иронично улыбался в ответ на все –на правильный или неправильный ход, на комплимент в свой адрес или в адрес собаки, почти на любой комментарий. Да, жена у него очень была похожа на Белоусову (кто помнит легендарную пару фигуристов Белоусова-Протопопов).

На первом этаже жил Колька, сын дворничихи – мой первый воспитанник, на котором я, будучи ее студентом, испытывал свое педагогическое недержание, и многоженец подполковник Володя. В смысле, он часто был женат - раза три или четыре официально. Смешно на него было смотреть в военной форме – он был сугубо штатским человеком: высокий, толстый, вальяжный, с отличным юмором и совершенно светскими манерами и увлечениями. Кстати, пил мало и только изысканные напитки. Щедро угощал нас, знакомя с разными заморскими винами, джинами и коньяками. Не знаю, где он служил, но занимался востоком, был японоведом. Как-то мой приятель увлекся японским языком, и я их познакомил. Это было в году, наверное, уже 80-ом, когда я уже не жил в доме. «Ты что, старик, - говорил он ему. - Бесперспективное дело. По моим подсчетом году к 95-96 все эти японские острова уйдут под воду. Тебе это надо?». Моему приятелю это было явно не надо. Он даже не был уверен, что правильно реагирует, смеясь над тем, что только что поведал Володя. Но, забавно, что я этот прогноз запомнил, и в году 95-96 пристально отслеживал ситуацию с Японскими островами, прогнозами землетрясений и цунами.

…Мой подъезд, мой двор … Это был особый мир, общинный. Около дома на лавочках сидели местные сплетницы. Все о всех знали. Все друг с другом здоровались. Пару лишних ключей всегда валялись у кого-то из соседей. Проблем, когда кто-то уезжал в отпуск, чтобы полить цветы, покормить кошку и так далее, не существовало в помине. Можно было одалживать деньги, кормиться, ждать запозднившихся родителей и смотреть телевизор, готовить уроки, даже спать. И все это у соседей. Они были частью жизни, где играли то роль постоянно присутствующей на сцене массовки, то важные эпизодические роли, а то и претендуя на главные. Без них не было бы фильма о моем детстве.

 

1957-1974 годы, Измайлово, Москва.


 


Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 29 comments