Category: литература

«Дом правительства», Юрий Слезкин, 2019 год

Наконец-то я купил дорогущую, толстенную, но желанную книгу – хит сезона: «Дом правительства (сага о русской революции)» - профессора исторического факультета Калифорнийского университета в Беркли Юрия Слезкина.



Конечно, пока я только ее пролистал, просматривая многочисленные и редкие фотографии жильцов этого дома. Того самого который с легкой руки одного из его обитателей, писателя Юрия Трифонова, стал «Домом на набережной».
Это история дома, представлявшего по тому времени грандиозный архитектурный и культурный проект: «11 корпусов различной высоты, окружающие три сообщающиеся двора с фонтанами посередине; помимо 505 квартир в доме был банк, магазин, почта, телеграф, столовая, амбулатория, прачечная, парикмахерская, детский сад, теннисный корт, гимнастический зал, и еще несколько десятков комнат для различных видов, от бильярда и шахмат, до рисования и репетиции оркестра». Со стороны Москва-реки комплекс завершал театр (ныне Эстрады) на 1300 мест, а со стороны Водоотводного канала – кинотеатр «Ударник» на 1500 мест.
Дома, где, по меткому выражению автора, жили революционеры и умерла революция. Дома, где из 2600 жильцов в 1935 году (ответственные работники вместе с семьями) за 30-е-40-е годы 800 человек было репрессировано ((344 человек были расстреляны).
Это историческая книга – о надеждах и крушениях, взлетах и падениях, отдельных человеческих судьбах и судьбе страны, о времени и о памяти.
Основана на многочисленных воспоминаниях и архивных документах. Я все же немного успел прочитать – вроде бы сухой, информативный текст, но который эмоционально очень тяжело читать. Но читать нужно. Реальные сломленные судьбы (даже слышен хруст). Трагические саги. Страшные истории. Недалекого прошлого.
Неслучайно это книгу уже сравнивают с «Архипелагом Гулаг», только с большим количеством фотографий.

Скобки

Случайно прочитал в Известиях» интервью интересного мне молодого актера и поэта Антона Шагина («Стиляги», «Бесы»). В частности, его спросили об участии в фильме «Союз спасения» о декабристах.
Он отвечает: «Я играл конкретного исторического персонажа — Кондратия Федоровича Рылеева…» И тут я обалдеваю: редакция делает ремарку в скобках (один из пяти казненных декабристов).
Значит, недалеко то время, когда будут писать: Александр Сергеевич Пушкин (русский поэт, погибший на дуэли с французом Жоржем Дантесом).

Родина

В связи со вчерашним предложением Дмитрия Быкова излечиться от гипноза слова «родина». Это не означает отречься от нее. Но что значит родина (с маленькой или большой буквы) для вас?

1.Страна, в которой родился и вырос?
2.Держава, которая стала символом родины?
3.Родина, как мать, которую не выбирают, она одна – раз и навсегда, ее априори любят и защищают
4.То же самое, что Отечество, только нежнее и любимее
5.Иррациональное чувство привязанности
6.Родина как кровь и почва
7.Часть суверенной территории, где "чужие не ходят"
8.«Куст рябины» (Марина Цветаева)
9.Культура, в которой воспитывался, родной язык
10.Дом, в котором живешь, и тебе в нем хорошо
11.«Любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам» (Александр Пушкин)
12.Родина – это то, почему тоскуешь вдали от нее
13.Один из сакральных символов
14.Вообще, не надо заморачиваться подобными понятиями – слишком пафосно

Как желания родителей связаны с судьбой их детей?

Все тот же роман «Некий господин Пекельный» еще раз напомнил знаменитую литературную историю любви мамы Ромена Гари к своему сыну. Мама Гари хотела, чтобы он стал знаменитым писателем, любовником, дипломатом и героем. И он ими стал. А вот мама автора книги Франсуа-Анри Дезерабля хотела, чтобы он защитил диссертацию. А он не захотел реализовать даже такую простую мечту. Мой папа тоже этого хотел. А мама… Не знаю. Наверное, чтобы женился на хорошей девушке и не попал в тюрьму.
Чего хотят родители от своих детей, пока они еще не взрослые? Послушания, чтобы были здоровы и хорошо учились.
Чего они ждут от детей, когда те выросли? Благодарности, чтобы могли гордиться ими, чтобы те не испытали всего того плохого, что пришлось на их долю, чтобы смогли сделать все то, что те не смогли или не успели. И, конечно же, чтобы были счастливы, родили им внуков.
А вот я знаю маму, которая перед своим восьмилетним сыном поставила задачу стать Нобелевским лауреатом. Прямо как мама Гари. Это на политическом лексиконе современной России называется «ставить амбициозные задачи». Некоторые дети так всю свою жизнь и не могут вырваться из плена таких родительских ожиданий, точнее, целей и смыслов их существования. Как это говорится - родители хотят только, как лучше… кому? Себе или своему ребенку?
А вообще - как сильно желания родителей связаны с судьбой детей? Насколько они влияют на их выбор? Всегда ли он правильный? И как это проверить?
Сколько решений, иногда судьбоносных, о выборе пути принимаются на основе эмоциональных влияний со стороны. Когда кажется - вот это мое. Но выясняется – блажь. Не твое. Чужое. Ты примерил, вроде подошло, но, на самом деле, смотрится, как на корове седло. Правда, бывает то, что называется призванием – раз, и ты это почувствовал. Сразу или вдруг – не важно. Но раз и навсегда. Хотя и тут: никогда не говори никогда. В смысле, навсегда.
Меня немного смущают так называемые династии, когда сын или дочь идут по стопам папы-мамы. Особенно, спортсмены, военные, артисты, врачи… Понятно, что профессия родителей, особенно, если она успешная, влияет на выбор их потомков. Но он должен быть свободным. А так… Чаще всего дети знаменитых родителей им сильно уступают, и так всю жизнь и остаются в их тени.
Немногие способны изменить предначертанную родителями и традициями судьбу, выйти из очарованного круга. Для этого надо точно чувствовать, к чему тебя влечет, и иметь мужество совершить свой личный поступок. Возможно ошибки? Конечно. Но тогда они твои. И ты сам несешь за них ответственность. Как, впрочем, и за свою судьбу.
Но это только при условии, что no kidding.

«Некий господин Пекельный», Франсуа-Анри Дезерабль

Книга – о Ромене Гари, но не биография, скорее, авторское расследование. Книга-напоминание о Холокосте. Книга – путешествие: из истории одной страны, одного города в другой, одного времени в другое и обратно. Книга о себе, не без достоинства, но с самоиронией. О литературе и ее смыслах и предназначении. И все «в одном флаконе». Но важно, что переплетения подлинной и литературной судьбы Гари (он известный мистификатор) и биографии самого писателя, а также архетипической судьбы господина Пекельного (одного из героев романа «Гари «Обещание на рассвете»), в поисках которого пребывает автор, очень естественны.
Дезерабль говорит о Гари с почтением, но почти как равный, уважая все его заслуги, но не без иронии, развенчивая мифы и легко подтрунивая над слабостями. Он вешает его портрет у себя в кабинете, но не делает из него икону.
Эта книга честное личное переживание и искреннее повествование о любимом писателе. А еще авторские замечания «на полях», похожие на афоризмы, но написанные не ради них, что дополнительно ценно. И это просто умная книга и хорошая литература.
Роман написан свободным человеком, воспитанным, но без фальшивой политкорректности. Читается легко и интересно. От самого начала до самого конца, практически без провалов. И постоянно заставляет задумываться…
Рекомендую всем, особенно, любителям и знатокам творчества Ромена Гари.



17 апреля в магазине «Москва» в 19.00 состоится презентация книги и встреча с писателем Франсуа-Анри Дезерабль. Хочу пойти. Но не знаю – могу и полениться. Как, к примеру, вчера не пошел на просмотр фильма «Синонимы» с обсуждением и разговором с режиссером Надавом Лапидом и кинокритиком Антоном Долиным.)

«Дело Бронникова»

В этом году вышла книга, нашумевшая в узких интеллигентских кругах, ее полное название «Дело Бронникова № 249-32», авторы Наталья Громова, Полина Вахтина, Татьяна Позднякова.



Это книга-расследование, написанная на основе пятитомного дела ОГПУ Ленинградской области 1932 года «О контрреволюционных организациях фашистских молодежных кружков и антисоветских литературных салонов».
Да, оказывается еще до прихода Гитлера к власти в СССР уже боролись с проявлениями фашизма. На самом деле это были, сфабрикованные дела против представителей творческой интеллигенции, в основном, молодых, образованных любителей словесности, театра и кино. Они всего лишь собирались в «кружки по интересам», пытались найти себе среду обитания, дополнительное общение, их волновали многие эстетические и философские вопросы, они хотели делиться знаниями и творчеством. А их обвинили в фашизме и антисоветчине. Потому уже нельзя было никаких альтернативных форм образования, никаких параллельных сред, никакого самообразования.
Это было начало массовых репрессий – пока точечных (по бывшим, по интеллигенции). Что называется, «проба пера» в стряпании дел, в умение высосать из пальца, придумать, спровоцировать, запугать и суметь заставить людей признаться в том, что они не совершали, или оценить свои действия, как преступные. До Большого террора оставалось еще пять лет.
Следствие прошло быстро – за несколько месяцев. В основном обвиняемые «признавались» в содеянном, каялись, при этом подробнейшим образом рассказывая, что и кто делал.
Михаил Бронников, к примеру, которого назначили главным обвиняемым, и который, судя по всему, действительно был и способный организатор, и талантливый литератор, взял всю вину на себя, при этом также обильно посыпая голову пеплом.
Не признал себя виновным, ничего особо не рассказывая, не называя ничьих лишних имен, сохраняя присутствие духа и достоинство, будущий знаменитый переводчик Михаил Лозинский, и он вскоре был выпущен.
Большинство кружковцев получили относительно мягкое наказание – несколько лет ссылки или исправительного лагеря. Кто-то потом погиб на фронте, кто-то был арестован повторно, как Бронников, и сгинул в лагерях, кто-то (меньшинство) тихо жил-поживал, больше не высовываясь.
Последняя глава посвящена следователю, ведшему дело. Молодому парню 26 лет, наверное, не больше. Вроде, как не бил и не пытал физически (еще не была дана отмашка на применение пытки), но психологически вполне доводил подсудимых до полуживотного страха. В конце 30-х был арестован, но быстро вышел, во время войны служил на флоте, в контрразведке, после – в специальной школе-интернате для малолетних нарушителей правопорядка. Умер еще не старым, когда стали разоблачать культ личности Сталина

"И как мне это может пригодиться в жизни?"

Прогуливался недавно с небольшой группой молодых ребят компьютерщиков, выпускников МГУ, по Покровскому бульвару. Проходя мимо дома № 14, я вскользь, скорее, по привычке, заметил, что в этом доме перед войной жила Марина Цветаева с сыном, в 14-метровой комнате на 7 этаже, куда она, боясь лифтов, вынуждена была подниматься пешком. Начал рассказывать что-то подробнее, и вдруг обратил внимание на немного растерянные лица своих собеседников. Преодолевая неловкость, на всякий случай, спросил: «Вы же читали Цветаеву?» Не получив ответа, отважился уточнить: «Ну Вы знаете, кто такая Марина Ивановна Цветаева?» Ребята, немного смутившись, отрицательно закивали головой.
Насколько я знаю, это очень умные математики, работающие в серьезной консалтинговой фирме. И, наверняка, в своей непосредственной работе поэзия Цветаевой им необязательна. И я вспомнил одну историю.
Знакомая учительница литературы, все еще мучающаяся в школе, рассказывала, как на уроке русского языка в 6-ом классе, напоминая, условно говоря, что «жи-ши пиши через и», вдруг услышала вопрос от одного из учеников: «А как мне это может пригодиться в жизни?» Мне тогда очень хотелось спросить – а что же она ему ответила? Ну, видимо, серьезным ответом не удостоила. А зря.
В постсоветский период нашу школу начали критиковать, что она дает слишком много ненужных знаний, точнее, необязательных, работает на вал, а не на кпд. Надо как в Штатах: знаний немного, но ученики знают, как ими распорядиться. А уже потом, в колледже, особенно в университете, углубляют и расширяют знания, но уже по тем предметам, по той специализации, которую сознательно выбрали.
Я вдруг вспомнил еще одну давнюю историю с знаменитым теннисистом Питером Сампрасом. Он приехал играть турнир во Франкфурт на Майне. Его журналисты спрашивают, знает ли он, что в этом городе родился великий Гете? Сампрас с обворожительной улыбкой (я сам видел) спросил в ответ: «А кто это такой?». И никакого смущения.
Помню у нас потом был спор - а так ли уж страшно для Сампраса и вообще, что он – великий теннисист, которого, наверное, в тот момент знали не меньше людей в мире, а то и больше, чем Гете, не знает о великом немецком поэте?
Тот же вопрос: обязательно ли математику-компьютерщику знать поэзию Марины Цветаевой?

Рожденные в мифе

Я когда-то уже писал о мифе, как части истории, о мифе, который может сплачивать, а может развращать. Собственно, о мифозависимости я написал в предыдущем посте. Но, видимо, недостаточно. Поэтому повторюсь.
Россия уже долгое время находится на очередном витке мифологизации исторического сознания. Вероятно, это как-то оформилось в идеологию после того, как «сверху» прозвучал тезис о «непрерывности истории», и наши люди начали снова, с одной стороны, «искать позитив», с другой – виновных в наших прошлых и нынешних бедах. Снова, в первую очередь, ГОРДИТЬСЯ историей страны, а не ЗНАТЬ ее. (Опять же, лучше всего это не противопоставлять, а согласовывать, но пока не получается). Как и во времена Чаадаева, главным оказалось - не любить ИСТИНУ, а любить РОДИНУ. Которую, как говорил первый русский философ, нельзя по-настоящему любить с закрытыми глазами. Зато в мифе жить легче, безответственнее. Хотя сомневаюсь, что именно из гуманных и психотерапевтических побуждений людей пичкают «успокаивающим» их враньем. Так легче ими управлять. И, конечно же, легче переносить собственные невзгоды, зная, что виноват не ты сам, а кто-то чужой - враг. И этот враг никогда не дремлет. И так было всегда.
Миф – конечно, цельная штука. С ним легко и надежно. С правдой - сложно и не гарантированно. Так что же - воспитывать миф или говорить правду? Миф, который вроде как гипсует раны, или правду, которая, как гомеопатия, сначала ухудшает состояние, а только потом исцеляет. (Хотя кто-то вообще в нее не верит). По мне так «лучше помучиться», но быть здоровым. Но рожденные в мифе, его никогда не покинут, если только не окажутся в другом мифе. Это как люди, склонные к сектантству – не важна, какая секта, главное –также фанатично верить, отбрасывая, яростно отбрасывая, все смущающее.
Миф нужен, чаще всего не самодостаточному человеку. Как ребенку сказка на ночь, без которой он не заснет. Как многим религиозным людям, которые верят, по традиции, и чтобы преодолеть страх и неуверенность, а не потому что на них сошла благодать.
Как рождаются мифы? Хорошо это или плохо? Надо ли за них держаться, или все-таки истина дороже? Казалось бы, риторические вопросы, тем не менее, технология рождения и роль мифа не так однозначна. С одной стороны, миф, конечно, разновидность обмана. С другой, он, как легенда, как притча, рождается из народных представлений о том, как должно быть, рисует некий идеал своего желания, своего понимания справедливости. В мифе можно черпать силы, миф, как и надежда, покидает человека последним, как капитан тонущий корабль.
Но миф может рождаться и умыслом власти, преследующей как патриотические, так и конъюнктурные политические цели. Так что надо различать миф - как подлог, и миф, как вынужденная неправда. Миф может превратиться в циничную и корыстную ложь, а может и в благородную легенду. В мифах можно найти как забвение, так и ресурс для сопротивления. Короче говоря, вопрос в том, кто его составитель, и каковы его мотивы.
В романе «Отягощенные злом» братья Стругацкие пересказывают любопытный исторический анекдот. Мол, во время кремлевского просмотра только что законченного фильма «Незабываемый 1919» лицо Сталина вызывало у присутствовавших все большую тревогу. Киношный Ильич озабоченно суетился и рекомендовал всегда и постоянно обращаться за советом к будущему «отцу народов», а тот выдавал «на гора» единственно правильное решение. Но вождь был явно чем-то не доволен. Когда фильм закончился, Сталин произнес всего одну фразу: «Не так все было. Совсем не так» - и вышел из зала. Гроза, тем не менее, миновала: фильм с успехом прошел по экранам страны и получил все причитающиеся премии.
Эта история – сама по себе похожая на маленький миф – ярко иллюстрирует отношение власти к исторической мифологии. «Государственный заказ» на мифы существовал на протяжении всей русской истории, ведь правда, как правило, оказывается куда менее удобной в пользовании. Мифотворцы трудились на славу: их творения проникали в сознание порой настолько глубоко, что даже участники описываемых событий нередко действительно забывали, как все было на самом деле. Известно, например, что после выхода на экраны картины Сергея Эйзенштейна «Октябрь» участники штурма Зимнего дворца вспоминали события октября 1917 года ровно так, как это было изображено в фильме. И это был не единственный подобного рода случай.
Я не буду еще раз перечислять основные и менее известные советские мифы, чтобы особо не раздражать мифозависимых. Многие мифы и поныне живут в сознании большинства людей. Как детские книжки с цветными картинками. Если им легче ориентироваться в королевстве кривых зеркал, то пусть так и будет. Только вот агрессия совсем не к лицу, даже искаженному этими зеркалами.

«Зеленая книга», 2018 год, Питер Фаррелли

Вчера Гильдия продюсеров США назвала лучшим за 2018 год фильм «Зеленая книга».



Он основан на реальных событиях и напоминает чем-то «1+1», но это не комедия, а скорее мелодрама. Предсказуемая, но все равно попадаешься – и в конце она выбивает из тебя слезу. Американцы в этом непревзойденные мастера.
А еще этот фильм возвращает к «Душной южной ночью», где играл Сидней Пуатье - первый чернокожий актер, получивший «Оскара». Но тогда это было актуально: 1967 год, в разгаре борьба против сегрегации, противоборство демократичного Севера и расистского Юга. Сейчас, после восьмилетнего правления Барака Обамы, делать фильм-путешествие в 60-е черного музыканта с севера по южным штатам - скорее немного конъюнктурно. (Хотя кто знает, какова сейчас черно-белая Америка?) Но подозреваю, что фильм задумывался в рамках своего рода кампании «Oscar no black».
К слову, как и в «Душной южной ночи» (второе название "Полуночная жара"), где "Оскара" получил не Пуатье, а гениальный Род Стайгер, сыгравший белого шерифа, не знаешь, кому дать «Оскара» за лучшую мужскую роль в этот раз – черному Махершалу Али («Лунный свет») или белому Вигго Мортенсену («Властелин колец», «Капитан «Фантастик», о котором я писал) - оба в заглавной роли и отлично играют. Скорее, все-таки Мортенсену (он был уже дважды номинантом на «Оскара») – его роль более динамична, рельефна, выигрышна, короче, там есть больше, чего играть.
В общем, хорошее, добротное, американское кино – можно один раз с интересом и удовольствием посмотреть.
И еще в американских фильмах обычно есть слоган, как бы подчеркивающий кредо фильма. В «Зеленой книге» это «Inspired by a True Friendship» («Вдохновленный подлинной дружбой»). Но для меня своеобразным эпиграфом к этому фильму стала фраза героя Мортенсена: «В мире полно одиноких людей, боящихся сделать первый шаг".

Смириться с неизбежным

Бродский еще в 1991 году, применительно к литературе, говорил о неумолимости времени и кардинальных изменениях. В том смысле, что неслучайно нет писателей масштаба Платонова, Фолкнера, Кафки или Пруста. И вроде как не предвидится. Что литературу вытеснило кино и телевидение (сегодня добавим крупными буквами ИНТЕРНЕТ); что дело не только в спросе, но и предложения нет. Короче, нет ни читателей сложной литературы, ни самих сложных писателей. И все это было сказано Бродским, когда еще не читались книги в кратком изложении или фрагментами, когда еще не было в ходу понятие «клиповое сознание», которое просто заменило сознание обычное.
Бродский считал, что это движение обратно к наскальной живописи. Может быть так и есть. И возможно будет достойным завершением человеческой культуры, совершившей таким образом своеобразный круг почета.
Это не пессимизм и возрастное брюзжание (хотя, наверное, и то, и другое, но не только), просто мне надоело видеть в племени младом и незнакомом лишь внешние черты – а мол там, внутри, все то же – все мы люди, все мы человеки. Сомневаюсь. Мне кажется, что там тоже происходят изменения. И «моя твоя не понимает» становится все более очевидным.
Еще какое-то время назад я подбадривал себя тем, что очередное сотрясение мозгов вставят их в пазы. Сейчас – во-первых, я не хочу никаких сотрясений, во-вторых, надежды на эту шоковую терапию тоже нет.
Так что остается лишь успокоить свою культурную душу и смириться с неизбежным. Никуда не лезть, и никого не воспитывать. Бисер все это. А по возможности доживать свою антикварную жизнь в прежних интерьерах, с бумажными книгами, с музыкой Бетховена, Чайковского и Битлз, любимыми фильмами, избирательным общением и старомодными представлениями о морали и вообще обо всем.